Знакомы мы не так давно стих

Не так давно с тобой мы вместе,

знакомы мы не так давно стих

С тобой знакомы мы давно, и вместе пройдено немало, ты подставляла мне плечо, тебе я Ты стала третьей мне сестрой, Которой так не доставало!. Проба пера · Будем знакомы .. А мы не виделись, наверно, сто лет; Тебе в метро? . Тем более что оба давно уж не свободны . Некоторые стихи взяты с этого форума, из Пробы Пера, так что авторства их я и не знаю, ведь . Мы так давно с тобой знакомы, Еще, наверно, с детских лет, И крепче нашей дружбы, спорю, На целом свете просто нет. Но как же так.

Видал ли ты эльфов в полночную тьму Сквозь дым лиловатый костра? Звенящих монет от тебя не возьму, -- Я призрачных эльфов сестра А если забросишь колдунью в тюрьму, То гибель в неволе быстра! Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей, С утеса стремящийся. От глаз моих темных, от дерзких речей К невесте любимой вернись!

Я, Эва, как ветер, а ветер -- ничей Аббаты, свершая полночный дозор, Сказали: Колдунья лукава, как зверь! В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь, Смеясь наяву и во сне? Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь Сегодня на лунном коне! АСЕ Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Торопись, отъезжающий, Помни меня! Ждет тебя моря волна изумрудная, Всплеск голубого весла, Жить нашей жизнью подпольною, трудною Ты не смогла.

Что же, иди, коль борьба наша мрачная В наши ряды не зовет, Если заманчивей влага прозрачная, Чаек сребристых полет! Солнцу горячему, светлому, жаркому Ты передай мой привет. Ставь свой вопрос всему сильному, яркому -- Будет ответ!

Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Как змейки быстро зазмеятся Все ручейки вдоль грязных улицев, Опять захочется смеяться Над глупым видом сытых курицев. А сыты курицы -- те люди, Которым дела нет до солнца, Сидят, как лавочники -- пуды И смотрят в грязное оконце. Погоди, не посмеет играть Nimmer mehr 1 этот гадкий шарманщик! Наклонившись, глядит из окна Гувернантка в накидке лиловой.

Fraulein Else 2 сегодня грустна, Хоть и хочет казаться суровой. В ней минувшие грезы свежат Эти отклики давних мелодий, И давно уж слезинки дрожат На ресницах больного Володи. Ведь оплачен сумой небогатой! Fraulein Else закрыла платком И очки, и глаза под очками.

Не уходит шарманщик слепой, Легким ветром колеблется штора, И сменяется: Водит мальчик пером по бювару. Ты тетрадки и книжечки спрячь! Fraulein Else, где черненький мяч? Где мои, Fraulein Else, калоши? О великая жизни приманка! На дворе без надежд, без конца Заунывно играет шарманка. За их грехи ты жертвой пал вечерней, О на заре замученный дофин! Не сгнивший плод -- цветок неживше-свежий Втоптала в грязь народная гроза.

У всех детей глаза одни и те же: Наследный принц, ты стал курить из трубки, В твоих кудрях мятежников колпак, Вином сквернили розовые губки, Дофина бил сапожника кулак. Где гордый блеск прославленных столетий?

Исчезло все, развеялось во прах! За все терпели маленькие дети: Малютка-принц и девочка в кудрях. Но вот настал последний миг разлуки. И ты простер слабеющие руки Туда наверх, где странникам -- приют. На дальний путь доверчиво вступая, Ты понял, принц, зачем мы слезы льем, И знал, под песнь родную засыпая, Что в небесах проснешься -- королем. Мы же Две маленьких русых сестры.

Уж ночь опустилась на скалы, Дымится над морем костер, И клонит Володя усталый Головку на плечи сестер. А сестры уж ссорятся в злобе: Вы -- жены, я -- турок, ваш муж". Забыто, что в платьицах дыры, Что новый костюмчик измят. Как радостно пиньи шумят! Обрывки каких-то мелодий И шепот сквозь сон: За скалы цепляются юбки, От камешков рвется карман.

Мы курим -- как взрослые -- трубки, Мы -- воры, а он атаман. Ну, как его вспомнишь без боли, Товарища стольких побед? Теперь мы большие и боле Не мальчики в юбках, -- о нет! Но память о нем мы уносим На целую жизнь. В пышную траву ушел с головой Маленький Эрик-пастух. Темные ели, клонясь от жары, Мальчику дали приют. Жужжание пчел, мошкары, Где-то барашки блеют. О, если б теперь Колокол вдруг зазвучал! Легкая поступь, синеющий плащ, Блеск ослепительный рук; Резвый поток золотистых кудрей Зыблется, ветром гоним.

Ближе, все ближе, ступает быстрей, Вот уж склонилась над. Белые розы, орган, торжество, Радуга звездных колонн Вокруг -- никого, Только барашки и. В небе незримые колокола Пели-звенели: Понял малютка тогда, кто была Дама в плаще голубом.

О, этот час, канун разлуки, О предзакатный час в Ouchy! О этот час, преддверье муки, О вечер розовый в Ouchy! Ангел взоры опустил святые, Люди рады тени промелькнувшей, И спокойны глазки золотые Нежной девочки, к окну прильнувшей. Все, что снилось, сбудется, как в книге- Темный Шварцвальд сказками богат!

знакомы мы не так давно стих

Все людские помыслы так мелки В этом царстве доброй полумглы. Здесь лишь лани бродят, скачут белки Погляди, как скалы эти хмуры, Сколько ярких лютиков в траве! Белые меж них гуляют куры С золотым хохлом на голове. На поляне хижина-игрушка Мирно спит под шепчущий ручей.

Постучишься -- ветхая старушка Выйдет, щурясь от дневных лучей. Нос как клюв, одежда земляная, Золотую держит нить рука, -- Это Waldfrau, бабушка лесная, С колдовством знакомая слегка. Если добр и ласков ты, как дети, Если мил тебе и луч, и куст, Все, что встарь случалося на свете, Ты узнаешь из столетних уст.

Будешь радость видеть в каждом миге, Всё поймешь: Что приснится, сбудется, как в книге, -- Темный Шварцвальд сказками богат! В пятнах губы, фартучек и платье, Сливу руки нехотя берут. Ярким золотом горит распятье Там, внизу, где склон дороги крут. Ульрих -- мой герой, а Георг -- Асин, Каждый доблестью пленить сумел: Герцог Ульрих так светло-несчастен, Рыцарь Георг так влюбленно-смел! Словно песня -- милый голос мамы, Волшебство творят ее уста. Ввысь уходят ели, стройно-прямы, Там, на солнце, нежен лик Христа Мы лежим, от счастья молчаливы, Замирает сладко детский дух.

Мы в траве, вокруг синеют сливы, Мама Lichtenstein читает вслух. В них ручейки, деревья, поле, скаты И вишни прошлогодние во мху. Мы обе -- феи, добрые соседки, Владенья наши делит темный лес. Лежим в траве и смотрим, как сквозь ветки Белеет облачко в выси небес. Мы обе -- феи, но большие странно! Двух диких девочек лишь видят в. Что ясно нам -- для них совсем туманно: Как и на всё -- на фею нужен глаз! Пока еще в постели Все старшие, и воздух летний свеж, Бежим к. Беги, танцуй, сражайся, палки режь!.

Но день прошел, и снова феи -- дети, Которых ждут и шаг которых тих Ах, этот мир и счастье быть на свете Ещё невзрослый передаст ли стих? Боже, как всегда Отъезд сердцам желанен и несносен! Чуть вдалеке раздастся стук колес, -- Четыре вздрогнут детские фигуры. Глаза Марилэ не глядят от слез, Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый.

Мы к маме жмемся: Прощайте, луг и придорожный крест, Дорога в Хорбен Вы, прощайте, вишни, Что рвали мы в саду, и сеновал, Где мы, от всех укрывшись, их съедали И вы, Шварцвальда золотые дали! Марилэ пишет мне стишок в альбом, Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы! Хлопочет мама; в платье голубом Мелькает Ася с Карлом там, у ивы.

О на крыльце последний шепот наш! О этот плач о промелькнувшем лете!

знакомы мы не так давно стих

Не это я сказать хочу! Букет сует нам Асин кавалер, Сует Марилэ плитку шоколада Нет, больше жить не надо! Мы, как во сне, о чем-то говорили Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек!

Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ! Чуть легкий выучен урок, Бегу тотчас же к вам бывало. Но к счастью мама забывала. Дрожат на люстрах огоньки Как хорошо за книгой дома! Том в счастье с Бэкки полон веры. Вот с факелом Индеец Джо Блуждает в сумраке пещеры Вот летит чрез кочки Приемыш чопорной вдовы, Как Диоген живущий в бочке.

Светлее солнца тронный зал, Над стройным мальчиком -- корона О золотые времена, Где взор смелей и сердце чище! Уж хочется плакать от злости Сереже. Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: Волнуется там, перед зеркалом, мама Чего же вы ждете? Гневом глаза загорелись у графа: Мама очнулась от вымыслов: Постель Осенью кажется раем. Ветром колеблется хмель, Треплется хмель над сараем; Дождь повторяет: Свет из окошка -- так слаб!

Детскому сердцу -- так горек! Братец в раздумий трет Сонные глазки ручонкой: Черед За баловницей сестренкой. Мыльная губка и таз В темном углу -- наготове. Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: В зале -- дрожащие звуки Это тихонько рояль Тронули мамины руки. Если думать -- то где же игра? Даже кукла нахмурилась кисло Папа болен, мама в концерте Братец шубу надел наизнанку, Рукавицы надела сестра, -- Но устанешь пугать гувернантку Ах, без мамы ни в чем нету смысла!

Приуныла в углах детвора, Даже кукла нахмурилась кисло Мама-шалунья уснуть не дает! Эта мама совсем баловница! Сдернет, смеясь, одеяло с плеча, Плакать смешно и стараться! Дразнит, пугает, смешит, щекоча Полусонных сестрицу и братца. Косу опять распустила плащом, Прыгает, точно не дама Детям она не уступит ни в чем, Эта странная девочка-мама! Скрыла сестренка в подушке лицо, Глубже ушла в одеяльце, Мальчик без счета целует кольцо Золотое у мамы на пальце Вам голубые птицы пели О встрече каждый вешний день.

Вам мудрый сон сказал украдкой: Меж вами пропасть глубока, Но нарушаются запреты В тот час, когда не спят портреты, И плачет каждая строка. Он рвется весь к тебе, а ты К нему протягиваешь руки, Но ваши встречи -- только муки, И речью служат вам цветы.

Ни страстных вздохов, ни смятений Пустым, доверенных, словам! Вас обручила тень, и вам Священны в жизни -- только тени. Замечталась маленькая Сара На закат. Льнет к окну, лучи рукою ловит, Как былинка нежная слаба, И не знает крошка, что готовит Ей судьба. Вся застыла в грезе молчаливой, От раздумья щечки розовей, Вьются кудри золотистой гривой До бровей. На губах улыбка бродит редко, Чуть звенит цепочкою браслет, -- Все дитя как будто статуэтка Давних лет.

Этих глаз синее не бывает! Резкий звук развеял пенье чар: То звонок воспитанниц сзывает В дортуар. Подымает девочку с окошка, Как перо, монахиня-сестра. Но она находила потешной, Как наивные драмы, Эту детскую страсть. Он мечтал о погибели славной, О могуществе гордых царей Той страны, где восходит светило. Но она находила забавной Эту мысль и твердила: Был смешон мальчуган белокурый Избалованный всеми За насмешливый нрав. Через мостик склонясь над водою, Он шепнул то последний был бред!

Этот мальчик пришел, как из грезы, В мир холодный и горестный. Часто ночью красавица внемлет, Как трепещут листвою березы Над могилой, где дремлет Ее маленький паж. Блестящим детским взором Глядим наверх, где меркнет синева. С тупым лицом немецкие слова Мы вслед за Fraulein повторяем хором, И воздух тих, загрезивший, в котором Вечерний колокол поет.

Звучат шаги отчетливо и мерно, Die stille Strasse распрощалась с днем И мирно спит под шум деревьев. Мы на пути не раз еще вздохнем О ней, затерянной в Москве бескрайной, И чье названье нам осталось тайной.

Мы так давно знакомы « Андрей Панфёров

Подобием короны Лежали кудри Мне стало ясно в этот краткий миг, Что пробуждают мертвых наши стоны. С той девушкой у темного окна -- Виденьем рая в сутолке вокзальной -- Не раз встречалась я в долинах сна. Но почему была она печальной? Чего искал прозрачный силуэт? Быть может ей -- и в небе счастья нет?. Милый, дальний и чужой, Приходи, ты будешь другом. Днем -- скрываю, днем -- молчу. Месяц в небе, -- нету мочи! В эти месячные ночи Рвусь к любимому плечу.

Только днем объятья грубы, Только днем порыв смешон. Днем, томима гордым бесом, Лгу с улыбкой на устах. Лунный серп уже над лесом! Он был больной, измученный, нездешний, Он ангелов любил и детский смех. Не смял звезды сирени белоснежной, Хоть и желал Владыку побороть Во всех грехах он был -- ребенок нежный, И потому -- прости ему, Господь!

О детки в траве, почему не мои? Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя. И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: И шепчутся мамы, как нежные сестры: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, -- Но знаю, что только в плену колыбели Обычное -- женское -- счастье мое! Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся -- как наяда.

Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны. За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно.

Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки. От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета.

Усталое сердце, усни же, усни ты! Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела! И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла.

Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз. Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза! Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка! Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар.

Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена! О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна!

знакомы мы не так давно стих

О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала. От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень. Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты.

Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки. Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж. Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты. Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность. И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст!

Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя.

Ты все мне поведал -- так рано! Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз.

Я буду беседовать с тенью! Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек! Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир.

Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье. Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек! Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый!

Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове. Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела.

Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть. Как бы улизнуть Ищет маленький уловку. На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло!

Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза. Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон!

Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна! Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу. Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем.

Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман! Станет мукою, что было тоской? Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет.

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес. Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей.

Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом. Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом.

Он прошел -- так нежданно! А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад. Как спастись от тревог запоздалых?

Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат. Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи. Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!

Я не судья поэту, И можно всё простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: Ты возлюбленный бледной Луны. Над тобою и днем не слабели В дальнем детстве сказанья ночей, Оттого ты с рожденья -- ничей, Оттого ты любил -- с колыбели.

О, как многих любил ты, поэт: Темнооких, светло-белокурых, И надменных, и нежных, и хмурых, В них вселяя свой собственный бред. Но забвение, ах, на груди ли? Есть ли чары в земных голосах? Исчезая, как дым в небесах, Уходили они, уходили. Вечный гость на чужом берегу, Ты замучен серебряным рогом О, я знаю о многом, о многом, Но откуда-сказать не могу. Оттого тебе искры бокала И дурман наслаждений бледны: Ты возлюбленный Девы-Луны, Ты из тех, что Луна приласкала.

Разговор го декабря г. Ах, вы не братья, нет, не братья! Пришли из тьмы, ушли в туман Для нас безумные объятья Еще неведомый дурман. Пока вы рядом -- смех и шутки, Но чуть умолкнули шаги, Уж ваши речи странно-жутки, И чует сердце: Сильны во всем, надменны даже, Меняясь вечно, те, не те -- При ярком свете мы на страже, Но мы бессильны -- в темноте!

Нас вальс и вечер -- всё тревожит, В нас вечно рвется счастья нить Неотвратимого не может, Ничто не сможет отклонить! Тоска по книге, вешний запах, Оркестра пение вдали -- И мы со вздохом в темных лапах, Сожжем, тоскуя, корабли. Счастья земного мне чужд ураган: Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды.

Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен. Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне -- так скучен! Кто-то пред Девой затеплил свечу, Ждет исцеленья ль больная? Вот отчего я меж вами молчу: Вся я -- иная. Сладостна слабость опущенных рук, Всякая скорбь здесь легка. Плющ темнолиственный обнял как друг Старые камни; Бело и розово, словно миндаль, Здесь расцвела повилика Мне мира не жаль: Зачем ты меж нами, лесной старичок, Колдун безобидно-лукавый?

Душою до гроба застенчиво-юн, Живешь, упоен небосводом. Зачем ты меж нами, лукавый колдун, Весь пахнущий лесом и медом? Как ранние зори покинуть ты мог, Заросшие маком полянки, И старенький улей, и серый дымок, Встающий над крышей землянки?

Как мог променять ты любимых зверей, Свой лес, где цветет Небылица, На мир экипажей, трамваев, дверей, На дружески-скучные лица? Не медли, а то не остался бы мед В невежливых мишкиных лапах! Кто снадобье знает, колдун, как не ты, Чтоб вылечить зверя иль беса? Уйди, старичок, от людской суеты Под своды родимого леса!

Пред вами гордый Потомок шведских королей. Мой славный род -- моя отрава! Я от тоски сгораю -- весь! С надменной думой на лице В своем мирке невинно-детском Я о престоле грезил шведском, О войнах, казнях и венце. В моих глазах тоской о чуде Такая ненависть зажглась, Что этих слишком гневных глаз, Не вынося, боялись люди. Теперь я бледен стал и слаб, Я пленник самой горькой боли, Я призрак утренний -- не боле Но каждый враг мне, кто не раб!

Вспоен легендой дорогою, Умру, легенды паладин, И мой привет для всех один: Ты, такой не робкий, Ты, в стихах поющий новолунье, И дриад, и глохнущие тропки, -- Испугался маленькой колдуньи! Испугался глаз ее янтарных, Этих детских, слишком алых губок, Убоявшись чар ее коварных, Не посмел испить шипящий кубок? Был испуган пламенной отравой Светлых глаз, где только искры видно? О, поэт, тебе да будет стыдно! Звуки запели, томленьем печаля. Кто твои думы смутил, Бледная девушка, там, у рояля?

Тот, кто следит за тобой, -- Словно акула за маленькой рыбкой- Он твоей будет судьбой! И не о добром он мыслит с улыбкой, Тот, кто стоит за. С радостным видом хлопочут родные: Если и снились ей грезы иные, -- Грезы развеются в ночь! С радостным видом хлопочут родные. Светлая церковь, кольцо, Шум, поздравления, с образом мальчик. Девушка скрыла лицо, Смотрит с тоскою на узенький пальчик, Где загорится кольцо.

Чтоб только не видел ваш радостный взор Во всяком прохожем судью. Бегите на волю, в долины, в поля, На травке танцуйте легко И пейте, как резвые дети шаля, Из кружек больших молоко. О, ты, что впервые смущенно влюблен, Доверься превратностям грез! Беги с ней на волю, под ветлы, под клен, Под юную зелень берез; Пасите на розовых склонах стада, Внимайте журчанию струй; И друга, шалунья, ты здесь без стыда В красивые губы целуй!

Кто юному счастью прошепчет укор? Медленно тянется день От четырех до семи! К людям не надо -- солгут, В сумерках каждый жесток. В жгут Пальцы скрутили платок. Если обидишь -- прощу, Только меня не томи! В зале облачно-лиловой Безутешны вечера! Здесь на всем оттенок давний, Горе всюду прилегло, Но пока открыты ставни, Будет облачно-светло.

Всюду ласка легкой пыли. Те, ушедшие, любили Рисовать ручонкой в. Этих маленьких ручонок Ждут рояль и зеркала. Был рояль когда-то звонок! Люстра, клавиш -- всё звенело, Увлекаясь их игрой Хлопнул ставень -- потемнело, Закрывается второй Кто там шепчет еле-еле? Или ведоме не мертво? Это струйкой льется в щели Лунной ночи колдовство. В зеркалах при лунном свете Снова жив огонь зрачков, И недвижен на паркете След остывших башмачков.

Пальчиком тонким грозя, Строго ответила девочка в синем: С полуулыбкой из тьмы Горько ответила женщина в синем: Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень. Все неустойчиво, недружелюбно, ломко, Тарелок стук Вновь тишина, не ждущая ответа; Ведут беседу с вилками ножи.

Прощай, о мир из-за тарелки супа! Благодарят за пропитанье скупо И вновь расходятся -- до ужина враги. Что лучезарней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Травку ласкают лучи, догорая, С улицы фраз отголоски Тихо брожу от крыльца до сарая, Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька, Волны пасхального звона Вот у соседей заплакал так горько Звук граммофона, Вторят ему бесконечно-уныло Взвизги гармоники с кухни Многое было, ах, многое было Нет, не помогут и яйца на блюде! Что безнадежней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле?

Мы так давно с тобой знакомы...

Все так старо -- и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева. Я не дышу -- в них все так зыбко! Вдруг вздохом призраки развею? Неосторожная улыбка Спугнет волшебника и фею. Порою смерть -- как будто ласка, Порою жить -- почти неловко! Блаженство в смерти, Звездоглазка! Что жизнь, Жемчужная Головка? Не лучше ль уличного шума Зеленый пруд, где гнутся лозы? И темной власти Чернодума Не лучше ль сон Апрельской Розы?

Настанет вечер, и бесследно Растают в пламени Снегурки! Все сны апрельской благодати Июльский вечер уничтожит". Ты прав, быть может Здесь сны не много значат, Здесь лжет и сон, не только слово Но, если хочешь знать, как плачут, Читай в апреле Соловьева! Как сладко танцевать В семнадцать лет под добрым взглядом мужа!

То кавалеру даст, смеясь, цветок, То, не смутясь, подсядет к злым старухам, Твердит о долге, теребя платок. И страшно мил упрямый завиток Густых волос над этим детским ухом. Вдруг блестки эполет И чей-то взор неумолимо-грустный. О, ей знаком бессильно-нежный рот, Знакомы ей нахмуренные брови И этот взгляд Пред ней тот прежний, тот, Сказавший ей в слезах под Новый Год: Ведь это он, ее любимый, первый! Уж шепчет муж сквозь медленный напев: Темная ель в этой жизни видала так много Слишком красивых, с большими глазами, детей Нет путей Им в нашей жизни.

Их счастье, их радость -- у Бога Море синет вдали, как огромный сапфир, Детские крики доносятся с дальней лужайки, В воздухе -- чайки Мальчик играет, а девочке в друге весь мир Ясно читая в грядущем, их ель осенила, Мощная, мудрая, много видавшая ель!

Девочка, плача, головку на грудь уронила. Берлин, лето 1 Воспоминание о Тиволи итал. Мама у маленькой Валеньки Тихо сняла башмачки.

Знакомы мы не так давно И наши отношения, как стройка. Они, ка

Мама у маленькой деточки Тихо чулочки сняла. Мама у сонной дочурочки Вынула куклу из рук. Мама над дремлющей Валенькой Кукле вязала чулок. Ты слышишь скрипку вдалеке? Мы счастье строим -- на песке! Здесь умолкают все укоры, -- Ведь две. Ваша ль то вина? К обоим каждая нежна. Здесь умолкают все укоры. Наша ль то вина? Блекнет восторг новизны, Но неизменной, как грусть, остается Связь через сны. Сны открывают грядущего судьбы, Вяжут навек. Всё мне, что бы ни думал украдкой, Ясно, как чистый кристалл.

Нас неразрывной и вечной загадкой Сон сочетал. Боже, Сон про меня! Мы бессильны пред нею: Лазурны края, Где встречалось мечтание наше. Все не нашею волей разрушено. Весь ты -- майский! Тебе моя майская грусть. Все твое, что пригрезится в мае.

Павел Воля - Стихи #1 (аудиоальбом, премьера 2018)

Здесь не надо свиданья. Мы встретимся там, Где на правду я правдой отвечу; Каждый вечер по лёгким и зыбким мостам Мы выходим друг другу навстречу. В истории развития национального литературного языка в XX веке роль Есенина как новатора была неоспоримой. Есенин доказывал, что источником настоящей художественности для поэта должен быть народный язык. Обзор творчества поэта Творческие судьбы двух поэтов С. Пастернака и их особое место в истории русской и мировой литературы Есенина как последователя литературного поэтического направления имажинизм.

Анализируется особая метафорическая образность его поэзии. Содержится текст раннего стихотворения Есенина "Ночь", Об особом скрытом смысле есенинской поэзии, художественно-философской концепции человека, несущего в себе разные начала, о концептуальном образе Пути в есенинской историософии, всеобщем метаморфизме есенинского мира В центре внимания статьи — место "Радуницы" в поэтическом творчестве С. Есенина и духовном наследии России. В основе работы — история публикации книги "Радуница", сопоставительный анализ её изданий, их композиционных и жанрово-стилистических решений Тема дома в лирике Сергея Есенина: Ход урока на указанную в заголовке тему, его цели и необходимое оборудование История создания и литературный анализ сборника стихов "Радуница" С.

Есенина и "мелкий человек" Л. Сопоставительный анализ поэмы С. Есенина "Черный человек" и повести Л. Леонова "Конец мелкого человека": Образ небесного града в творчестве С. Образ Небесного Града — это созданный в творчестве поэта образ земного мира, отражающего мир небесный Анализ поэмы, образа ее главного героя Емельяна Пугачева. Сравниваются есенинская и пушкинская версии Пугачева. Тема бунта и бунтовщиков Методические рекомендации к изучению творчества С.

Автор предлагает изменить подборку изучаемых стихов Есенина, включив революционные поэмы годов; актуализировать литературные и философско-религиозные контексты. Примерный ход урока по изучению поэмы Есенина "Пантократор" Андрей Белый и Сергей Есенин: Образ России как Мессии грядущего дня, миф о крестном пути русской революции в творчестве Андрея Белого. Тема преображения крестьянского бытия в рай, евангельские сюжеты в поэзии Сергея Есенина Материал для проведения урока литературы по циклу стихов "Персидские мотивы" С.

Образы востока и Руси. В приложении к статье даны "Палитра есенинской Персии" и "Палитра есенинской Руси", где собраны цитаты с красочным описанием этих мест Есенина "Черный человек", эмоциональное воздействие средствами художественного слова, неустроенность жизни великих людей как плата за талант У Даньдань Жанр элегии в творчестве С. Проблемы изучения жизни и творчества Есенина и формирования навыков выразительного чтения и интерпретации текста О прототипах ее героев.

Биографические данные о С. Биографические сведения о поэте. Народные идеалы и истоки его поэзии, религиозные мотивы, образ Руси Есенина на создание "Черного человека". На пушкинском "Моцарте и Сальери" сходятся основные литературные источники в есенинской поэме. Стихи Есенина о любви Белая свитка и алый кушак, Рву я по грядкам зардевшийся мак. Громко звенит за селом хоровод, Там она, там она песни поет. Помню, как крикнула, шигая в сруб: Кольца кудрей твоих ветрами жжет, Гребень мой вострый дугой бережет".

Знаю, чем чужд ей и чем я не мил: Меньше плясал я и меньше всех пил. Кротко я с грустью стоял у стены, Все они пели и были пьяны. Счастье его, что в нем меньше стыда, В шею ей лезла его борода. Свившись с ним в жгучее пляски кольцо, Брызнула смехом она мне в лицо.

Белая свитка и алый кушак, Рву я по грядкам зардевшийся мак. Маком влюбленное сердце цветет, Только не мне она песни поет. В Хороссане есть такие двери, Но открыть те двери я не смог. У меня в руках довольно силы, В волосах есть золото и медь.