Я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

Любимое стихотворение

я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

чем наряда перемена у подруги. Дева тешит до Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира. Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых . Вместо слабых мира этого и сильных — лишь согласное. Дева тешит до известного предела -- дальше локтя не пойдешь или Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.

И кому нужен такой извращенный пошаговый адаптер стихов Поэта! Очень жаль, что сайты иногда создаются дилетантами. Это пагубно влияет на читателя. Спасибо, хоть текст не перевирают. Так давайте добросовестно выполнять свою работу. Стих цепляет без относительно нашего коммунистического прошлого. И будет актуален ещё много сотен лет. С римских времен мало что изменилось и ещё не скоро изменится.

Это и подчеркивает Бродский. И излагает просто и изящно. Приплетать сюда Сталина просто нелепо. В Цезаре узнаваемы большинство современных политиков и политиков прошлого. Умер быстро -- лихорадка.

рЙУШНБ ТЙНУЛПНХ ДТХЗХ

По торговым он делам сюда приплыл, а не за. Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем. Он в сражениях империю прославил. Сколько раз могли убить! Даже здесь не существует, Постум, правил. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники -- ворюги?

Но ворюга мне милей, чем кровопийца. Но где же лужа?

светомузыка

Чтобы лужу оставлял я -- не бывало. Вот найдешь себе какого-нибудь мужа, он и будет протекать на покрывало. Как сказал мне старый раб перед таверной: Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Цитата номер из книги 📚 Виктор Пелевин «Жизнь насекомых» — MyBook

Это -- влиянье грядущей трупности: Так я учил, сидя в школьном садике. Дайте выйти во чисто поле! Я был как. То есть жил похожею жизнью. С цветами входил в прихожую. Валял дурака под кожею. Душа не зарилась на не. Обладал опорою, строил рычаг. И пространству впору я звук извлекал, дуя в дудку полую. Что бы такое сказать под занавес?! Слушай, дружина, враги и братие! Все, что творил я, творил не ради я славы в эпоху кино и радио, но ради речи родной, словесности.

За каковое реченье-жречество сказано ж доктору: Полночь швыряет листву и ветви на кровлю.

я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

Ни против нее, ни за нее я ничего не имею. Коли ж переборщат -- возоплю: Ежели что-то во мне и теплится, это не разум, а кровь всего. Данная песня -- не вопль отчаянья. Это -- следствие одичания. Это -- точней -- первый крик молчания, царствие чье представляю суммою звуков, исторгнутых прежде мокрою, затвердевшей ныне в мертвую как бы натуру, гортанью твердою. Это и к лучшему.

Вот оно -- то, о чем я глаголаю: Ни горе не гляжу, ни долу я, но в пустоту -- чем ее не высветли. Чувство ужаса вещи не свойственно.

Цитата из книги

Так что лужица подле вещи не обнаружится, даже если вещица при смерти. Точно Тезей из пещеры Миноса, выйдя на воздух и шкуру вынеся, не горизонт вижу я -- знак минуса к прожитой жизни. Острей, чем меч его, лезвие это, и им отрезана лучшая часть. Так вино от трезвого прочь убирают, и соль -- от пресного. Бей в барабан о своем доверии к ножницам, в коих судьба материи скрыта.

Только размер потери и делает смертного равным Богу. Это суждение стоит галочки даже в виду обнаженной парочки.

Бей в барабан, пока держишь палочки, с тенью своей маршируя в ногу! Но ты жила лишь сутки. Как много грусти в шутке Творца! II Затем, что дни для нас -- ничто. Их не приколешь, и пищей глаз не сделаешь: Дни, они как ты; верней, что может весить уменьшенный раз в десять один из дней?

я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

III Сказать, что вовсе нет тебя? Но что же в руке моей так схоже с тобой? По чьей подсказке и так кладутся краски? Навряд ли я, бормочущий комок слов, чуждых цвету, вообразить бы эту палитру смог.

IV На крылышках твоих зрачки, ресницы -- красавицы ли, птицы -- обрывки чьих, скажи мне, это лиц, портрет летучий? Каких, скажи, твой случай частиц, крупиц являет натюрморт: V Возможно, ты -- пейзаж, и, взявши лупу, я обнаружу группу нимф, пляску, пляж.

я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

Светло ли там, как днем? Скажи, с какой натуры был сделан он? VI Я думаю, что ты -- и то, и это: Кто был тот ювелир, что бровь не хмуря, нанес в миниатюре на них тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где ты, как мысль о вещи, мы -- вещь сама?

VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты -- лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок. VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Жива, мертва ли -- но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: IX А ты -- ты лишена сего залога.

Но, рассуждая строго, так лучше: Не сокрушайся ж, если твой век, твой вес достойны немоты: Бесплотнее, чем время, беззвучней. X Не ощущая, не дожив до страха, ты вьешься легче праха над клумбой, вне похожих на тюрьму с ее удушьем минувшего с грядущим, и потому, когда летишь на луг, желая корму, преобретает форму сам воздух. XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч.

XII Такая красота и срок столь краткий, соединясь, догадкой кривят уста: Друг-энтомолог, для света нет иголок и нет для тьмы. Есть люди, чей рассудок стрижет лишай забвенья; но взгляни: XIV Ты лучше, чем Ничто.

Внутри же на все сто ты родственна. В твоем полете оно достигло плоти; и потому ты в сутолке дневной достойна взгляда как легкая преграда меж ним и. В озерном краю В те времена в стране зубных врачей, чьи дочери выписывают вещи из Лондона, чьи стиснутые клещи вздымают вверх на знамени ничей Зуб Мудрости, я, прячущий во рту развалины почище Парфенона, шпион, лазутчик, пятая колонна гнилой провинции -- в быту профессор красноречия -- я жил в колледже возле Главного из Пресных Озер, куда из недорослей местных был призван для вытягиванья жил.

Все то, что я писал в те времена, сводилось неизбежно к многоточью. Я падал, не расстегиваясь, на постель. И ежели я ночью отыскивал звезду на потолке, она, согласно правилам сгоранья, сбегала на подушку по щеке быстрей, чем я загадывал желанье. Палач свою секиру точит. Се вид Отчества, гравюра.

На лежаке -- Солдат и Дура.

я сижу в саду горит светильник ни подруги ни прислуги ни знакомых

Старуха чешет мертвый бок. Се вид Отечества, лубок. Собака лает, ветер носит. Борис у Глеба в морду просит. Кружатся пары на балу. В прихожей -- куча на полу. Луна сверкает, зренье муча. Под ней, как мозг отдельный, -- туча Пускай Художник, паразит, другой пейзаж изобразит. Кто победил -- не помню. И все-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной, как будто Посейдон, пока мы там теряли время, растянул пространство.

Мне неизвестно, где я нахожусь, что предо. Какой-то грязный остров, кусты, постройки, хрюканье свиней, заросший сад, какая-то царица, трава да камни Милый Телемак, все острова похожи друг на друга, когда так долго странствуешь, и мозг уже сбивается, считая волны, глаз, засоренный горизонтом, плачет, и водяное мясо застит слух. Не помню я, чем кончилась война, и сколько лет тебе сейчас, не помню. Расти большой, мой Телемак, расти. Лишь боги знают, свидимся ли. Ты и сейчас уже не тот младенец, перед которым я сдержал быков.

Когда б не Паламед, мы жили. Но может быть и прав он: Уставшее от собственных причуд Пространство как бы скидывает бремя величья, ограничиваясь тут чертами Главной улицы; а Время взирает с неким холодком в кости на циферблат колониальной лавки, в чьих недрах все, что смог произвести наш мир: Здесь есть кино, салуны, за углом одно кафе с опущенною шторой, кирпичный банк с распластанным орлом и церковь, о наличии которой и ею расставляемых сетей, когда б не рядом с почтой, позабыли.

И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили. Здесь буйствуют кузнечики в тиши. В шесть вечера, как вследствие атомной войны, уже не встретишь ни души.

Луна вплывает, вписываясь в темный квадрат окна, что твой Экклезиаст. Лишь изредка несущийся куда-то шикарный "бьюик" фарами обдаст фигуру Неизвестного Солдата. Здесь снится вам не женщина в трико, а собственный ваш адрес на конверте.